podlina

Categories:

Ирина Богушевская

Игра в слова

Ирина Богушевская шутит, что много лет считалась автором исключительно душераздирающих песен с декадентским надломом, и только проект «Детская площадка» дал ей возможность сочинять и радоваться жизни одновременно.

Впервые на сцену она сама вышла еще ребенком — как солистка детской хоровой студии «Веснянка». В основу первого альбома «Книга песен», ставшего культовым, легли песни из спектакля «Зал ожиданий» Студтеатра МГУ. Кроме того, в дискографии Богушевской еще пять альбомов, включая диск песен Александра Вертинского (совместно с А. Ф. Скляром). О новых и старых песнях, магии «Винни-Пуха», силе слова и противостоянии мировому злу мы поговорили с Ириной.

— Где хорошо пишутся песни?

— Например, Велегож, где расположена конюшня моего мужа Саши. Там есть родник, в котором самая сладкая вода на свете. Если набрать в нем воды и пойти гулять с собакой в лес часа на три-четыре, ты практически всегда возвращаешься с новой песней. Детской или взрослой. Рядом там легендарное Поленово. Живописный ландшафт, игра высот; урочища, овраги, холмы. И все это вибрирует и звенит. Я в этом лесу сочинила две своих новых детских пластинки, которые теперь надо записать. Мы потихонечку показываем их на концертах, дети смеются, им нравится. Один альбом для того ребенка, который ходит в детский сад или начальную школу, она про распорядок дня. А другой для того, который выехал на дачу, и у него там никакого режима — лето, свобода и счастье.

— Сложно ли сочинять для детей?

— Да! Быть детским писателем — это специфический талант: нужно уметь смотреть на мир глазами ребенка. Я умею впадать в детство, с удовольствием и легко это делаю, очень люблю порадоваться и чему-то удивиться, но у меня, к сожалению, так в жизни получилось, что мне пришлось стать очень взрослой. И мои детские песни таковы, что я не рассказываю истории про других: я тот лирик, который всегда тянет паутину из собственного брюшка. А вот Андрей Усачев, с которым мы вместе сделали две пластинки «Детская площадка», всегда рассказывает какие-то истории, и этому у него стоит научиться. Он мне сказал однажды замечательную фразу: «Когда-то я тоже был твоим коллегой, расцарапывал душевные раны, чтобы писать песни. Потом мне это надоело, и я понял, что существует уникальный способ одновременно что-то создавать и быть счастливым. И это детская литература».

— Какая ваша любимая детская книжка?

— «Винни-Пух и все-все-все». Это вообще книга моей жизни: самая первая, которую я прочла в четыре года сама. Помню, что осознала себя в этот момент. Я сидела на кухне на высокой табуретке, у меня болтались ноги в малиновых колготках, и на коленках лежала эта книжка. Табуретка стояла за дверью, и взрослых не было никого. И я сидела читала главу, в которой они построили западню. Винни-Пух вылизал горшок с медом, и он наделся ему на голову. А в этот момент Пятачок проснулся и почувствовал, что ему очень хочется посмотреть, где Слонопотам. Прибежал к западне и одним глазком в нее заглянул, и в этот момент Винни поднял голову и издал свой самый отчаянный, жалобный вопль. И Пятачок побежал от этой ямы, да так, что только пятки засверкали. Он бежал и вопил: «Караул-караул, ужасный Слонопотам! Слоноул-слоноул, карасный Ужопотам». Я помню этот момент всю жизнь, как я сижу, вожу пальцем и читаю: ужопотам, слоноул. И меня так потрясло, что, оказывается, со словами можно делать такие штуки. Тот момент, когда на тебя снисходит истина и просветление. (Смеется.)

— Вы легко ладите со словами?

— Мне очень легко со словами, я была самым настоящим книжным червяком. И когда меня наказывали, самым страшным наказанием было не ставить меня в угол (потому что я начинала потихоньку ковырять обои), а отнять книжки. Мой папа знал пять языков, и все мое детство мы играли в слова всеми возможными способами. Мы брали три согласных буквы, всяко-разно меняли их местами и комбинировали с гласными. Мы из большого слова делали много маленьких. Мы играли в «Эрудит» на бумаге с клеточками. Мы играли в «балду». Папа знал немыслимое количество словесных игр. Когда в детстве ты читаешь у Олеши: «Пена, падая в таз, закипает как блин», тебя изумляет это пронзительное ощущение связи непохожих явлений. И хотя наши дети живут совершенно в другой среде, мне кажется, что ценность чтения никуда не денется, оно так и останется самой крутой развивалкой. Ведь для мозга получить из гаджета готовую картинку гораздо проще, чем самостоятельно при чтении ее построить. И это невероятно ценная штука —способность самому строить миры.

— А что вам хочется понимать про мир?

— Чем дальше живешь, тем больше неприятных вопросов возникает к его устройству. Смотришь на самый невзрачный цветок — и понимаешь, что он божественно совершенен. И человечество дотягивает в единичных проявлениях своего духа до этого совершенства, но, в общем и целом, конечно, ситуация аховая. Не говоря уже о том, как люди себя ведут в этом совершенном мире и что они друг с другом творят... Вопрос, как все устроено, меня занимает всю жизнь. Такая банальщина страшная, но я поняла, что я всю жизнь пытаюсь его решить. И мне внезапно оказалась близка та масонская тема, что человек в своем совершенстве должен стать равным мирозданию.

— Вы тоже стремитесь к совершенству?

— В меру возможностей (улыбается). Однажды у меня был очень серьезный срыв. Я тогда залезла по некоторой необходимости глубоко в историю Смутного времени. 1612 год, в Московском кремле осажденные поляки сидят уже несколько месяцев, страшный голод... Начиталась этого всего, и мне стало прямо нехорошо. Потом перед глазами начали появляться картинки про святую инквизицию, охоту на ведьм, потом весь XX век... А в этом году будет двадцать лет, как я занимаюсь всякими восточными практиками. И вот я приезжаю к своему мастеру просто опрокинутая, подавленная, и говорю ей: «Света, зачем мы все это делаем? Зачем по полчаса стоим в позе «дерево»? Гоняем туда-сюда энергию? Зачем пытаемся понять какие-то вещи про нашу жизнь? Зачем нужны все эти усилия, если, вообще говоря, мир лежит во зле? Ты посмотри, что вокруг творится. А в историю заглядывать вообще страшно. Ткни наугад, и там обязательно будет выплеск инферно. Что мы можем сделать, несколько безумцев, которые медитируют и пытаются двигаться к свету?»

На столе лежал мой шелковый платок, я его сняла и бросила. Света его аккуратно расправила, двумя пальцами зацепила и говорит: «Видишь, я поднимаю в одной точке, а поднимается вся ткань. Вот так и мы все друг с другом связаны. И когда ты совершаешь усилие над собой, ты сама этого не чувствуешь, но пространство вокруг тебя улучшается. Ты помогаешь другим в этот момент. Мы не знаем, как этот механизм работает, но поверь, это так». И меня это убедило. Я подумала: надо просто продолжать. Год назад после трагического события, внезапной смерти Антона Носика, я снова написала довольно отчаянную песню. Там есть такие строчки: «Я не понимаю, во что мы все здесь играем, но все равно выбираю двигаться к свету».

— А много вообще новых песен?

— Ужасно много. И они такие разные! Как в мультике: все набились в теремок, и то лягушка выглянет, то зайчик покажется, то мышка, то еще кто. Таки из меня периодически выплескивается то джаз, то широкие баллады в духе ABBA, то латина. Новые песни давно пора записывать, и мы сейчас плотно и предметно обсуждаем нашу краудфандинговую кампанию. Я много лет говорила, что не смогу на это пойти, потому что ненавижу просить. Мне действительно это очень сложно, очень боюсь отказов. Но у нас есть просто прекрасные песни, мы поем их на концертах вместе с залом. И мои музыканты сказали: «Послушай, ты не идешь на паперть! Не сидишь с протянутой рукой! Это print-on-demand — люди просто предзаказывают твой альбом. В этом смысл краудфандинга». И меня отпустило. Будем делать.

— Я помню, на старом сайте у вас был раздел «Записочки», куда люди писали, когда им хотелось прикоснуться к кумиру.

— Ох, у меня есть глубокая убежденность, что не надо к кумирам прикасаться. У нас у всех есть способность навешивать на предмет обожания скафандр своих иллюзий, ожиданий и представлений. И когда потом выясняется, что они не соответствуют реальности и скафандр кумиру тесноват, мы горько плачем. Это постоянно происходит по жизни. Правда, мне ужасно повезло: познакомилась пару лет назад с Борисом Гребенщиковым. Мы сидели на балконе с видом на залив и разговаривали. И он оказался еще лучше, чем я его себе представляла.

— А кто еще среди ваших кумиров?

— Бобби Макферрин. Потому что, во-первых, это совершенно феерического уровня профессионал: у него два дирижерских образования, дирижер-хоровик и оркестровый дирижер. Он фантастического, запредельного уровня артист! И те, кто с ним общался, говорят, что это чудеснейший человек в общении, такой же свободный и радостный за кулисами, как и на концерте. Для меня, особенно долгой зимой в России, особенно если ты простыл, болеешь и выйти на сцену все равно что лечь на амбразуру, эта легкость пока недостижима. Я работаю над этим! И хорошо, что есть на кого равняться и куда стремиться.

Error

default userpic

Your reply will be screened

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.